Венеция


Ошибка Бродского

Прогулки по набережной Неисцелимых
частное расследование

Юрий Лепский

Загадки начинаются, дорогой читатель!

Вот первая. Знаменитое эссе Иосифа Бродского о Венеции называется «Набережная Неисцелимых». Впервые опубликованное, оно носило название «Водяной знак», но потом он счел необходимым изменить заголовок. Эта набережная единожды появляется в тексте эссе, скорее даже мелькает. «От дома мы пошли налево и через две минуты очутились на Fondamenta degli Incurabili». Фондамента Инкурабили — так звучит на итальянском название этого странного места. Странного, потому что этого места в Венеции не существует.

Однажды я провел в поисках Инкурабили целый день. Купил подробный план города, изучил его, но ничего подобного не обнаружил. Тогда я двинулся буквально по следам Иосифа Александровича: пересек мост Академии, повернул направо и узкими переулками выбрался на тихий безлюдный канал как раз в том месте, где стоял пансион Академия — первое венецианское пристанище Бродского. В задумчивости я прошел по набережной канала до конца, повернул в направлении церкви Санта Мария делла Салюте, дошел до респектабельного квартала, где по моим скудным представлениям могла проживать несколько лет назад Ольга Радж — вдова известного поэта Эзры Паунда. Собственно, визит к Ольге Радж и описывал Бродский, упомянув о набережной Инкурабили. Итак, я стоял у дома, который по моим представлениям принадлежал вдове Эзры Паунда. Изобразив из себя давнего гостя Ольги Радж, я в полном соответствии с полученной инструкцией пошел от дома налево и через две минуты… оказался на Терра Фоскарини, в трех шагах от моста Академия, откуда, собственно, и начал свое расследование. Фиаско оказалось полным и красноречивым.
«Мадонна с младенцем», похищенная из церкви Мадонна дель Орто, крепко держит младенца обеими руками.

«Мадонна с младенцем» из церкви Сан Дзакариа не касается левой ладонью пятки Христа.

Однако, ничто на земле не проходит бесследно. Гуляя некоторое время спустя по виа Гарибальди — улице далекой от расхожих туристических маршрутов этого городка, я наткнулся на замечательную антикварную лавочку. Замечательную уже тем, что у хозяина ее оказался старинный план Венеции. Краткий, но интенсивный торг был завершен в условиях полного непротивления сторон, и таким образом в моих руках оказался документ немыслимой топографической силы. Взглянув на него повнимательнее, я буквально подпрыгнул от восторга: в нижнем левом углу этого выдающегося манускрипта, на южном окончании района Дорсодуро, на том самом месте, где суша этого островка граничила с проливом Джудекка, было написано черным по белому: Fondamenta degli Incurabili. Так-то, друзья мои!

Стало быть, она существует, эта набережная, во всяком случае, существовала когда-то. Но почему исчезла из современных карт? И откуда Бродский мог знать о существовании Инкурабили — набережной-невидимки? Загадки продолжались. Но поскольку любопытство буквально пожирало меня, я бросился их разгадывать. Из первой же толстой книги об истории Венеции, приобретенной в местном книжном магазине, я узнал, что странное название набережной дал госпиталь и прилегающие к нему кварталы, в которых средневековый город содержал безнадежных больных, зараженных чумой. И когда эпидемия, унесшая тысячи жизней, отступила, выжившие жители Венеции соорудили в память об избавлении от напасти потрясающей красоты церковь — Санта Мария делла Салюте. Она и по сей день возвышается на стрелке Дорсодуро, соединяя (или разделяя) кварталы Академии и кварталы Инкурабили.

Надписи со словом Инкурабили исчезают с венецианских стен.

В общем, откуда пошло название этой набережной, более или менее стало понятно. Прояснилась и ситуация с современными картами города, на которых нет набережной Неисцелимых: Венеция, сознательно или исподволь хотела поскорее забыть скорбные страницы своего прошлого. Оттого некогда зачумленный район с прилегающей набережной Инкурабили в буквальном смысле стер со старых стен прежнее название. И теперь то, что когда-то называлось набережной Неисцелимых, носит название Fondamenta Zattere.

Проницательный читатель, вероятно, догадался уже, что во всей этой истории с набережной существует и еще одно немаловажное обстоятельство: почему, собственно, Бродский употребил именно это слово — «неисцелимые», тогда как буквальный перевод «incurabili», да и историческая этимология слова требует скорее обыденного и отдающего карболкой «неизлечимые»? Почему он, на клеточном уровне чувствовавший слово, предпочел перевести название этого места именно так — «Набережная Неисцелимых»? Почему он решил добавить в лапидарное понятие неизлечимости небесной высоты и пространства? Честное слово, мне почудилась здесь очередная загадка. И я понял: чтобы ощутить разницу между «Набережной Неизлечимых» и «Набережной Неисцелимых» надо выйти, наконец, на современную Fondamenta Zattere.

Вот она — набережная Неисцелимых, где противоположный берег напоминает питерский, а пролив — Неву.

День выдался солнечным, и я решил начать путь к Инкурабили с острова Сан Микеле, городского кладбища Венеции, где сегодня стоит скромная изящная плита с лаконичной надписью на русском и английском «Иосиф Бродский. Joseph Brodsky. 1940 — 1996». Как и многие, я принес сюда скромный букетик цветов, купленных у цветочницы на фондамента Нуово, постоял несколько минут у могилы, покинул остров мертвых и углубился в запутанные переулки Каннареджио — северного района Венеции. Честно говоря, по пути к заветной набережной мне не терпелось заглянуть в церковь Мадонна дель Орто. Ничего особенного, так, пустяк… Просто из головы не выходили строчки Бродского из того же знаменитого эссе: «Мы обогнули остров мертвых и направились обратно к Canaredggio… Церкви, я всегда считал, должны стоять открытыми всю ночь; по крайней мере Madonna dell Orto — не столько потому, что ночь — самое вероятное время душевных мук, сколько из-за прекрасной «Мадонны с младенцем» Беллини. Я хотел высадиться там и взглянуть на картину, на дюйм, отделяющий Ее левую ладонь от пятки Младенца. Этот дюйм — даже гораздо меньше! — и отделяет любовь от эротики. А может быть, это и есть высшая форма эротики. Но собор был закрыт…»

Словом, мне ужасно захотелось взглянуть на ту самую «Мадонну с младенцем» великого итальянца Джованни Беллини, чтобы самому понять, чем отличается любовь от эротики. Собор, меж тем был открыт, я стащил с головы мой венецианский картуз, потянул массивную дверь и нырнул внутрь. Скоро глаза привыкли к прохладному полумраку, и в гулкой тишине я отправился на поиски «Мадонны с младенцем». Через четверть часа ваш покорный слуга, потрясенный и растерянный стоял у хорошо освещенной стены собора, на которой в небольшом углублении покоилась массивная рама, окаймлявшая некогда «Мадонну с младенцем». Картины не было. В красноречивой пустоте зияла табличка с лаконичным текстом: «Картина Джованни Беллини украдена из церкви в 1993 году».

Что было делать? Не знаю, как поступили бы вы, а я поплелся в ближайший книжный магазин, благо он действительно оказался неподалеку. Я попросил у вежливого продавца все альбомы Беллини, устроился за крошечным столиком и принялся листать три толстенные книги, поступившие в мое распоряжение. Если не считать подозрительных взглядов продавца и полутора потраченных часов — результат превзошел все ожидания: я нашел репродукцию украденной картины. Но на ней мадонна и правой, и левой руками достаточно внятно касалась младенца. Я бы даже сказал, она прижимала его к себе. Никакого дюйма, отделяющего любовь от эротики, не было и в помине. Ну и дела, выходило, что Бродский ошибся.

Ошибка гения — всегда утешение для посредственности. Не то, чтобы мне стало обидно за Иосифа Александровича — я захотел понять, что же произошло на самом деле. Под пристальным взглядом продавца я кое-что выписал из представленного мне трехтомника, вежливо отказался от приобретения слишком роскошных для меня изданий и скорым шагом отправился на поиски церкви Сан Дзакариа. Именно там, если верить каталогам, находилась еще одна работа Джованни Беллини, названная автором «Мадонна с младенцем и четырьмя святыми».

Удивительно быстро я обнаружил этот храм, свернув с главной венецианской набережной Скьявони на кампо Сан Дзакариа. Дверь была открыта, я вошел. Несколько шагов до алтаря, и вот слева я увидел, наконец-то, о чем писал Бродский. Мадонна располагалась в центре композиции. Правой рукой она придерживала младенца, стоящего у нее на колене правой ножкой и слегка приподнявшего стопу левой. Ладонь левой руки мадонны, как маленькая чаша, следовала за стопой младенца, но не касалась ножки, оставляя между безымянным пальцем мадонны и пальчиками стопы крошечный зазор. Это пространство неприкосновения и вправду создавало какое-то магическое поле невероятной нежности. Я смотрел на картину несколько минут, сознавая в ней авторство и Беллини, и Бродского, и капельку своего тоже. Во всяком случае, мне не стыдно признаться вам, что я был вполне счастлив в эти мгновения.

Мне остается рассказать совсем немного. Уже на закате, миновав мост Академия, я нашел квартал, который когда-то назывался Инкурабили. Вот госпиталь, вот канал, ведущий к набережной, а вот и сама набережная, которая теперь носит имя Дзаттере. Морской ветер лагуны принес запах водорослей, упруго ударил в лицо. Я взглянул с набережной на пролив, на неровную линию фасадов острова Джудекка на противоположном берегу и остолбенел: на самом деле передо мной плескалась Нева, а неровная линия фасадов упиралась в знаменитые питерские Кресты. Секундою спустя, стряхнув наваждение, я понял, что принял за Кресты красный кирпич строившегося «Хилтона». Впрочем, все остальное — и река, и фасады были вполне питерскими.

Так вот почему он предпочел назвать это место «Набережной Неисцелимых»: оно слишком напоминало ему родной город. Этот зазор между двумя берегами, разделенными то ли лагуной, то ли рекой, то ли временем, — скорее всего создавал именно в этом месте невероятное поле нежности и любви, ностальгии и светлого страдания, которые человеку не дано исцелить при жизни.

Досье

24 мая Иосифу Бродскому исполнилось бы 65 лет.
В январе 1996-го он умер в Нью-Йорке, его похоронили там, но позднее прах поэта был перенесен в Венецию, на остров Сан Микеле. Бродский любил этот город, много лет подряд прилетал сюда зимой из Нью-Йорка во время рождественских каникул. Он посвятил Венеции прекрасные стихи и одно из лучших своих эссе.
Тыц сюда

Июльский дож

Известный итальянский философ, искусствовед и мэр Венеции Массимо Каччари беседует с корреспондентом «Российской газеты»
только в «РГ»

Юрий Лепский

Я прилетел в Венецию, в аэропорту развернул местную газету и похолодел: мэр города Массимо Каччари объявил «молчание прессы». Никаких контактов со средствами массовой информации, никаких интервью, никаких брифингов и пресс-конференций. Чем-то мои итальянские коллеги его обидели, не так истолковали его слова, а то и нарочно исказили их смысл. Короче, его достали, и он решил временно прекратить все контакты с журналистами. И именно в этот момент из России прилетает корреспондент, чтобы поговорить с ним. Ну дела…

Я сделал вид, что никаких газет не читал, и в назначенное время явился к известному каждому венецианцу палаццо на Большом канале, неподалеку от знаменитого моста Риалто. Электронное табло в парадном демонстрировало только одну цифру +32. Это не было температурой, хотя в тот день показание казалось почти верным. +32 означало куда более важную для Венеции вещь, связанную так или иначе с самим фактом существования города, — это уровень воды. Когда он достигает отметки +110, здесь наступает время, которое уже несколько веков называется aquva alta — высокая вода, или наводнение, или водная катастрофа, заставляющая горожан пересекать площади по деревянным мосткам, запирающая наглухо ворота церквей, ресторанчиков и бутиков. Это время острой головной боли для хозяина города, будь он дожем, как три столетия назад, или, как сегодня, — мэром, что, впрочем, если вдуматься, одно и то же. И вот, если вас угораздит в период высокой воды прибыть сюда для досужих бесед с дожем ли, с мэром, будьте уверены — полное «молчание прессы» вам гарантировано: градоначальник занят самым важным делом — спасает вверенный ему город от затопления. К счастью, это бывает не так часто, и скорее осенью или зимой. Но в июле 2007-го уровень воды в венецианских каналах и в лагуне был вполне «разговорным», так что с июльским мэром Венеции можно было бы обсудить и то и се, если бы не пресловутое «молчание прессы».

С таким примерно «набором соображений» и опасений я и прибыл на «рецепшн» здешней мэрии и осторожно осведомился, ждут ли меня? Солидный охранник внимательно изучил мою визитку и вежливо объяснил, куда пройти. Худо дело, подумал я: во-первых, не спросили никакого серьезного документа, во-вторых, не обыскали и не досмотрели рюкзак с фотоаппаратурой (а там, между прочим, лежал среди прочего перочинный ножик), в-третьих, не отобрали мобильный телефон, в-четвертых, не заставили включать и выключать диктофон. То есть проверку на готовность к совершению теракта я не прошел. Более того, вежливая девушка на втором этаже палаццо попросила присесть на диван, осведомилась, чего бы я хотел: кофе, чаю, воды или чего-нибудь еще. Синьор Каччари будет с минуты на минуту, сказала она и улыбнулась. Ну, это мы еще поглядим, подумал я и приготовился к худшему.

Массимо Каччари, мэр самого популярного города в мире, появился через две минуты. Он шел не торопясь, абсолютно один, без какого-либо намека на охрану, пресс-секретаря и дежурного лизоблюдского сопровождения. Я встал с дивана, он подошел, улыбнулся, сказал: «Так это вы?», подал руку и пригласил в кабинет. Мы сели за огромный круглый стол, заваленный бумагами, я стал благодарить его за то, что нашел время для корреспондента из России, он прервал меня усталым жестом руки и тихо сказал: «Ладно, все это ерунда, давайте поговорим…»

— Я уже заметил, что вы обходитесь без охраны. Я догадываюсь, что у вас нет персонального автомобиля с мигалкой и шофером, поскольку, как известно, в Венеции нет автомобилей. Как же вы добираетесь до работы?

— Когда как. Иногда на вапоретто (городской водный трамвайчик. — Ю.Л.), иногда пешком.

— Но ведь вы — человек в Венеции известный и вполне узнаваемый. Любой горожанин может подойти к вам на улице и предъявить какие-то претензии. Вас это не смущает?

Каччари снова в окружении журналистов. Фото :Юрий Лепский- Ну а чего тут смущаться? Как правило, так и бывает. Подходят разные люди, чем-то возмущаются, что-то советуют, на что-то жалуются. Я уже привык к этому. В сущности, это и есть часть моей работы. Правда, жаль, что за все это время, пока я работаю здесь мэром, никто не подошел ко мне на улице и не похвалил меня. Но это естественно: те венецианцы, которые довольны здешней жизнью, предпочитают не подходить к мэру на улице.

— У вас устойчивая репутация видного итальянского ученого, философа, тонкого ценителя искусств. Поэтому с мэром Венеции нынче можно говорить не только о городских проблемах.

— Ну что ж, давайте попробуем.

— Что бы вы сказали на такое соображение. С конца прошлого века в крупных городах мира укрепилась тенденция превращения человека в биологический придаток высокотехнологичного мегаполиса: он — для города, а не город — для него. В этом смысле Венеция — едва ли не последнее место на Земле, где человек ценен сам по себе, ценен как личность не похожая на других, а не только как функция, замыкающая технологическую цепочку. Возможно, это и есть неосознанная причина растущей популярности вашего города? Что скажете?

— Мне кажется, по большому счету вы правы только в одном: в современном глобальном мире доминируют факторы технико-экономические. И это все, с чем я могу согласиться в вашей версии развития. Повседневная жизнь убеждает меня в том, что человек не желает стать шестеренкой в этом механизме, он и не стал ею, он успешно этому сопротивляется, и ни о каком усредненном, унифицированном типе человеческого сознания речи быть не может. Более того, чем ощутимее становятся процессы глобализации, тем явственнее, острее проступают национальные, религиозные, культурные и другие различия народов. Мне кажется, это естественная реакция на глобальную унификацию мировой экономики и технологий. Но в этом же и основная проблема, очень опасная для современного мира: не довести эти растущие различия до крайностей, до конфликтов и войн.

— Вы хотите сказать, что глобализация не унифицирует людей, не делает их похожими, а, наоборот, обостряет различия между ними?

— Именно. Я утверждаю, что в ХIХ веке, названном прекрасной эпохой, мир был куда более унифицирован и глобален, нежели теперь. Моя прабабушка путешествовала свободно с каким-то единственным клочком бумаги в Сирию, Иран, Ливию, Ирак, в Персию и на Кавказ. Попробуйте в нашем глобальном мире проделать подобный маршрут, и вы очень быстро ощутите разницу. В прошлые века в крупных городах Средиземноморья мирно и терпимо уживались все религии и все нации. Сегодня в городах Магриба нет ни одного еврея. А незаживающие противоречия между Палестиной и Израилем, а терроризм на основе религиозного фундаментализма, а нарастающие противоречия между Западом и Китаем, между Европой и Россией… Вот реалии сегодняшнего глобального мира. Кстати, именно эти реалии выводят на первый план не экономику, а именно политику как способ решения острейших противоречий и политиков, которые ответственны за решение таких проблем. Мне трудно судить о ситуации в России, я не так хорошо знаком с ней и незнаком с вашим президентом лично, но мне кажется, что Путин правильно понял значение именно политики, Политики с большой буквы. То, что он покончил с «демократией олигархов» в России замечательно именно потому, что ему удалось вывести частные бизнес-интересы из политического процесса. В отличие от Путина лидеры крупных западных стран совершают ошибку, когда руководствуются только экономическими интересами в отношениях с такими странами, как Китай или Россия. Рано или поздно подмена политики экономикой приведет к конфликтам. Сейчас наступило время сильной, умной, ответственной политики, сильных, умных и ответственных политиков.

— Если не возражаете, давайте вернемся в Венецию.

— Давайте, бог с ней, с глобализацией.

— Всякий, побывавший хотя бы раз в вашем городе, знает, что он разделен на две части: островную — собственно Венецию — и континентальную, которая называется Местре. В островной части — прекрасные музеи, старинные церкви, знаменитые набережные, гондолы, туристы, бутики, отели, роскошные палаццо… В Местре сконцентрированы предприятия, судоверфи, офисы, газеты, многоквартирные дома… Существует ли разница между венецианцами, живущими на острове и на континенте? А может быть, это просто разные люди и разные города?

— Ну вот, и вы туда же…

— ?

— Дело в том, что этот вопрос сами венецианцы на протяжении всей истории города задавали трижды. Трижды в Венеции проходили референдумы с вопросом: разделить Местре и острова или оставить их в составе единой Венеции? И трижды сами венецианцы голосовали за то, чтобы Местре и острова были вместе, одним городом с названием Венеция. Я бы сказал так: на корнях континентального судостроения и нефтепереработки держится стебель и прекрасный цветок островной Венеции. Они не могут существовать раздельно, поскольку поддерживают друг друга финансово и эстетически. Поэтому для меня очень важно, чтобы венецианцами чувствовали себя не только островитяне, но и жители Местре.

— Говорят, что богатые иностранцы, в том числе граждане России, активно скупают недвижимость в островной части Венеции. Вас не смутит, если наступит время, когда большинством населения Венеции будут не итальянцы, а приезжие — инородцы, как бы сказали у нас, в России?

— Я был бы рад, если бы в моем городе жили состоятельные, приличные люди. Каких они кровей, каких национальностей, из каких стран приехали — для меня не важно. В конце концов Венеция с самого начала своего существования была городом интернациональным, городом приезжих. В этом, кстати, всегда была ее сила. Если серьезно, то реальную угрозу Венеции представляют отнюдь не те иностранцы, которые приезжают сюда жить, а те, которые приплывают в этот город на огромных многопалубных теплоходах всего на два, на три часа и оставляют после себя горы мусора и пустых бутылок. Простая философия таких посещений — укусить и убежать. Вот это меня тревожит по-настоящему.

— На вечном поселении в Венеции оказались как минимум трое русских: Стравинский, Дягилев и Бродский. Как известно, они покоятся на кладбище Сан-Микеле, острове мертвых. Не были ли вы знакомы с Бродским? Что вы думаете о нем? И попутно: каковы ваши предпочтения в русской литературе, вообще в русском искусстве?

— У Иосифа Бродского было много друзей в Венеции. И его отношения с городом были очень волнующими и прекрасными. Мы печатали наши тексты в одном издательстве — «Адольфи». И он, и я бывали там часто. В «Адольфи» вышло его прекрасное эссе о Венеции — «Набережная Неисцелимых». По-моему, это замечательная литература. И вообще Бродский — существенная часть великой русской литературы. К сожалению, я не знаю русского языка, поэтому говорю с опаской, но все-таки мой любимый русский писатель — это Достоевский.

— А из того, что не требует знания языка?

— Малевич. Казимир Малевич.

— Вы упомянули эссе Бродского «Набережная Неисцелимых». Почему название этой набережной исчезло? Теперь она называется иначе. Итальянцы не склонны, подобно моим соотечественникам, к переименованиям улиц…

— Вы уверены, что фондамента Инкурабили (набережная Неисцелимых. — Ю.Л.) действительно больше не существует?

— Да, теперь она называется Дзаттере.

— Странно. Но венецианцы все равно назначают свидания на Инкурабили. В любом случае спасибо, что сказали. Я обязательно это проверю, и если это так, то название набережной вернем.

— Кто, на ваш взгляд, создал лучшее произведение о Венеции?

— Лучшее? Вряд ли я смогу назвать кого-то одного… Впрочем, я назову вам имя того, кто написал худшее произведение об этом городе.

— И кто же это?

— Томас Манн.

— «Смерть в Венеции»?

— Именно.

— Но почему худшее?

— Потому, что это насквозь декадентский текст, не имеющий ничего общего с реальной Венецией и ее подлинным духом.

— А в чем, на ваш взгляд, подлинный дух Венеции?

— В том хотя бы, что этот город выжил среди воды, выстоял, превратился в столицу могущественного островного государства, и по сей день поражающей своей красотой. Это город сильных, веселых, бодрых, предприимчивых и трудолюбивых людей. Если бы это было иначе, Венеция давно погибла бы. Если бы ее духовный колорит соответствовал представлениям Томаса Манна, сегодня не существовало бы ни Сан-Марко, ни Санта Мария дела Салюте, ни многого другого, что так дорого каждому, кто хотя бы раз побывал здесь.

— Кстати, как вы относитесь к проекту спасения Венеции от наводнений? Говорят, что он вам не по душе. Если не секрет, почему? И если не секрет, откуда пошло название этого проекта — «Моисей»?

— Вы не ошиблись, этот проект действительно так называется?

— Так пишет пресса.

— Постойте, может быть, по первым буквам? Ну конечно! Modulo Sperimentale Elet-tromeckanico — MOSES — Моисей. Так вот, если бы этот фантастически дорогостоящий проект — 4,5 миллиарда евро — подобно Моисею, спасшему евреев, спас бы Венецию от разрушительных наводнений, я бы первым голосовал за него. Но, увы, все не так. Беда в том, что Венеция, как средневековый рыцарь, заковывается в очень дорогие доспехи, которые уже никогда нельзя будет снять и которые предназначены для защиты только от одного типа угрозы — от подъема воды до определенного уровня. Рыцарь в доспехах прекрасно защищен от стрел и ударов меча, но не от того типа оружия, не от той угрозы, которая появится через полвека. Никакие латы, например, не защитили бы средневекового рыцаря от автоматного огня. То же и с «доспехами» проекта «Моисей». Уровень воды в ближайшие десятилетия может быть выше прогнозируемого, глобальный климат меняется очень быстро. И что тогда? Кому нужна будет вся эта дорогостоящая механика и электроника? Помимо всего прочего проект предусматривает огромный объем дорогостоящих подводных работ. В море закачивается немыслимое количество бетона. Как это повлияет на экологию лагуны? Кто может это предсказать?

— Каков ваш вариант? Он существует?

— Я уверен, что для спасения города достаточно вложить хотя бы часть этих средств в улучшение его жизнеспособности. Надо просто помочь венецианцам стать сильнее, экономически состоятельнее, и они сами спасут город, как это было на протяжении всей его истории. Ненормально, когда скромная однокомнатная квартира обходится арендатору в 2000 евро в месяц плюс коммунальные услуги. Ненормально, что мелкие арендаторы, предприниматели и торговцы предпочитают уезжать с острова из-за высоких цен. Надо им помочь, надо их поддержать. Поскольку в них — сила острова, в них — способность его к сопротивлению высокой воде. Они всегда занимались чисткой каналов, строительством сооружений, защищавших город от наводнений. Но, к сожалению, федеральные власти не удосужились спросить мнение венецианцев перед тем, как начать реализацию этого проекта. Таков наш итальянский федерализм в действии. Поэтому, согласитесь, до библейского Моисея тут далековато.

— Что ж, будем надеяться, что и через сорок лет Венеция будет и что нашим детям и внукам это чудо достанется тоже. Во всяком случае, я искренне этого вам желаю.

— Нам! Давайте пожелаем этого нам всем.

…Он проводил меня из своего кабинета в огромный зал, где уже готовили фуршет для очередного торжественного мероприятия (мэр провожал на пенсию своего давнего друга и сослуживца). Поодаль я заметил сиротливо стоящую малочисленную группку своих итальянских коллег: вряд ли они на что-то надеялись после размолвки с градоначальником, но, увидав его в обществе журналиста (фотокамера на моей шее красноречиво об этом свидетельствовала), коллеги сделали стойку и ринулись к нам. Мэр понял, что ситуация безвыходная, он развел руками и покорно стал отвечать на вопросы. Так закончилось «молчание прессы» Массимо Каччари.

Беседовал Юрий Лепский

Досье «РГ»

Его любимое место в Венеции — перекресток каналов на севере города, где не бывает туристов. Фото: Юрий Лепский

Массимо Каччари родился в Венеции 5 июня 1944 года. Окончил философский факультет университета в Падуе, там же защитил докторскую диссертацию.

В 2002 году основал факультет философии в университете Вита-Салюте Сан Раффаеле Милана.

В 70-е годы Каччари вступает в компартию Италии. В 1976 году он становится депутатом парламента, где работает в парламентской комиссии по индустрии.

В 1983 году Каччари порывает с компартией.

В 1993 году его избирают мэром Венеции. В этом качестве он работает до 2000 года. После очередных выборов 2005 года он вновь становится мэром своего родного города.
Это здесь

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s